Книжная полкаПереводчица Анастасия Завозова о любимых книгах

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится Анастасия Завозова — редактор спецпроектов Meduza и переводчица романов Донны Тартт «Щегол» и «Маленький друг».

Анастасия Завозова

редактор спецпроектов Meduza и переводчица

Книги для меня с детства находились в одном ряду с самыми необходимыми для жизни предметами: тогда люди стояли за маслом, за колбасой, за стиральным порошком и за книгами. У нас дома до сих пор сохранилось письмо, которое папа написал маме в роддом. После поздравлений шла важная приписка: «P. S.: В книжном выкинули Саймака. Записался в очередь». Я выучилась читать года в три и с тех пор не перестаю это делать. Знаете, у Александра Житинского есть замечательная детская книжка, называется «Хранитель планеты». Там есть персонаж — космический передатчик в виде пингвина. Он питается информацией, поэтому ему нужно всё время что-то читать, и главный герой «кормит» его словарями и энциклопедиями. Когда пингвину вдруг нечего читать и у него кончаются буквы, он ложится на бок, начинает хлопать крыльями, закатывать глаза и помирать. Так вот, я — этот пингвин.

После эпохи, когда книг не было вообще, началось время, когда вдруг стали продавать и переводить всё, и мы с родителями по инерции это всё скупали, выменивали и подписывались. Соответственно, и читала я тоже абсолютно бессистемно. Лет, наверное, до 15 у меня не было какого-то любимого писателя, я любила всё. Например, «Детство» Горького — повесть, которую я перечитывала, наверное, раз сто. Такая она была крепкая и тельная, там солоно ругались мужики, и в то же время оттуда тянулись какие-то прекрасные и неизвестные понятия вроде тальмы со стеклярусом и подшивок журнала «Нива».

Моя бабушка работала учительницей начальных классов, поэтому её дом был завален школьными хрестоматиями о подвигах юных большевиков, о детях, которые тайком варили глицерин для печати прокламаций и разоблачали провокаторов, ну а потом, конечно, стеснительно, но твёрдо жали руку Ленину и уезжали с ним на броневике в закат. Я всё это читала. Или вот Тургенев, которого я полюбила лет с семи (у меня было две таких любви — Конан Дойл и Тургенев) и прилежно читала, ничего не понимая, но всех жалея. У Тургенева, как мне сейчас кажется, сильнее всего из текста проступала та самая чахоточная красота увядания, которая захватила меня позже, когда я добралась до скандинавской литературы.

Лет в 15 я одновременно открыла для себя Джейн Остин и скандинавскую литературу. Это был какой-то новый поразительный опыт: разнополюсные книги, они значительно расширили границы моего литературного мира, который до этого состоял из сюжетных романов вперемежку с задушевной русской классикой. Со скандинавами я познакомилась в переводах Суриц, Яхниной, Горлиной и Андреева, в них меня поразило необсуждаемое, безусловное принятие волшебного в жизни. Например, как это бывает в сагах. С одной стороны, мы имеем полную родословную героя, какого-нибудь условного Торкиля Кожаные Штаны, и он абсолютно реален: вот все его родственники, а вот где он жил — если вы приедете в Исландию, вам это место покажут. С другой стороны, вот история о том, как Торкиль боролся с троллем и победил его, и никто не подаёт это как нечто сверхъестественное, всё буднично и обыденно. Вот человек, вот тролли, и они живут рядом с нами.

У Сельмы Лагерлёф есть прелестные мемуары «Морбакка». Книга была написана уже в 1922 году, но и в ней проглядывает всё та же непоколебимая уверенность в том, что волшебное — рядом. В одном ряду с милейшими домашними зарисовками о том, как отец строил коровник, стоят истории о том, как бабка ехала себе домой, а её чуть не утащил в реку неккен, водяной, явившийся ей огромной белой лошадью невиданной красоты. Это невероятное, очень древнее восприятие мира меня и покорило. Позже я поступила на филологический, выучила датский язык и занялась скандинавской литературой — не самое практичное образование, но я ничуть о нём не жалею.

Важными книгами для меня стали романы Джейн Остин. До этого я, конечно, как и положено невзрослым девочкам, была приличной бронтеанкой и взахлёб любила «Учителя», ну и, конечно, «Джен Эйр». Когда — гораздо позже — мне попала в руки Остин, я поразилась тому, насколько другими — иными, отличными от Шарлотты Бронте — были её романы. У Бронте ведь как: викторианская любовь к визуальному встаёт в полный рост. Все её романы — очень яркие, почти тактильные пятна событий: красная комната, чёрный шёлк, акварели, зелёный мох, серый камень, пылающий взгляд и обледенелые тропинки.

Остин же заострила предыдущую традицию, убрала из неё всё лишнее и буквально из горстки деталей сделала шесть захватывающих романов: там нет ни описаний, ни метаний, ни накала страстей — всё вроде простенько, но это обманчивая простота. Романы писательницы устроены как настоящая жизнь: в реальном мире редко случается что-то увлекательнее поездки в такси, но зато в голове у тебя происходит постоянно куча всего — а что он сказал, а что я скажу, а как себя надо вести, а если я сделаю то-то и то-то, выйдет ли всё так-то и так-то. И вот эти книги в мои 15–16 лет примирили меня с жизнью в целом, а в подростковом возрасте это очень полезно.

Я читаю всегда, когда не работаю. Если очень повезёт, читаю что-то по работе: например, если закажут рецензию на хорошую книжку — это идеальный расклад. Я читаю за завтраком, читаю в метро, если удаётся выйти на обед, читаю за обедом, читаю по дороге домой и читаю в перерывах между переводами. Если устала или болят глаза, слушаю аудиокнижку, в айподе вожу с собой не меньше трех штук. При этом я совершенно не смотрю кино и сериалы, потому что мне скучно, когда предлагают готовую картинку: я лучше книжку почитаю и себе в голове ого-го чего нарисую. Очень люблю читать в путешествиях: десятичасовой перелет — это счастье, потому что интернета нет, никто к тебе из телефона не лезет, а вот эти часы чтения — лучший отдых, который со мной вообще может случиться. Печалюсь, что по собственным меркам читаю мало: в среднем книг 100 в год, по две в неделю — но их выходит так много и, как говорится, «всё такое вкусное», что хочется прочесть всё разом — 200, 300.

Я не могу сказать, что ориентироваться в сегодняшнем дне мне помогают книги. По-моему, достаточно выйти из дома, проехаться в метро, походить на регулярную офисную работу, позарабатывать денег, ну и вообще как-то жить не на розовом, подбитом чужими деньгами облаке, — и сразу офигенно начнёшь ориентироваться в сегодняшнем дне, прямо настолько, что даже захочешь ориентироваться в этом поменьше. Я люблю книги, которые помогают из сегодняшнего дня выключиться, хотя бы на пять–десять минут. Поэтому очень люблю Диккенса, это такой эквивалент куриного бульона для больных, лекарство от жизни. Ни на что его не променяю, ведь когда тебе плохо, когда ты особенно уязвим, можно открыть Диккенса — хотя бы «Записки Пиквикского клуба» или «Холодный дом» — и он не подведёт, потому что у него нет желания поддеть или уязвить читателя, читатель у него всегда любезный.

Где-то 80 % книг, которые я читаю, — на иностранных языках. Очень люблю англоязычную литературу и скандинавскую, поэтому и читаю в основном на английском и датском, а когда могу осилить что-то несложное вроде Стига Ларссона, то и на шведском. Я для себя решила, что точно не прочту всех книг мира, поэтому вот моя германская делянка, буду её окучивать. Несмотря на то что я переводчица — и как раз потому, что я переводчица, — мне бывает сложно читать книги в переводе, я начинаю думать: «А что здесь было, почему вот так сказано, а не иначе?» — и в результате порчу себе удовольствие. Русскую литературу читаю с опаской и совершенно в этой области неразвита, не ушла дальше Тэффи и Андреева. Нашим писателям невероятно талантливо удаётся передать безысходность, а у меня такой склад характера, что она и так всегда со мной.