Советские репрессии. Памяти жертв советских репр

О любви шепчут или поют ,От боли кричат или стискивают зубы,В честь убитых или молчат,Или говорят полным голосом.

Показать полностью. Эти строки из письма узницы Колымы. Они звучат как завещание, как послание в сегодняшний день, как наказ нам, которым предстоит жить.

• Все записи
• Записи сообщества
• Поиск

Иван Матулевич - заместитель председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР, генерал-лейтенант юстиции.

Родился в 1895 году в Витебске. Окончил три класса городского училища, работал на заводе слесарем. С 1918 года комиссар ВЧК в Москве, инструктор, заместитель начальника политотдела 7-й стрелковой дивизии.Показать полностью. С 1920 года на судебной и следственной работе: военный следователь военного трибунала 13-й армии, член военного трибунала 6-й армии, председатель военного трибунала 19-го стрелкового корпуса.

С 1928 года член Военной коллегии Верховного Суда СССР. С 1933 года заместитель председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР Ульриха.

С 1940 года председатель военного трибунала Харьковского военного округа. С июня 1941 года председатель военного трибунала 18-й армии Южного фронта. С августа 1941 года председатель военного трибунала Южного, Северо-Кавказского и Закавказского фронтов.

С 1945 года член Военной коллегии Верховного Суда СССР, а в 1948—1954 годах — заместитель председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР.

Принимал активное участие в массовых репрессиях. В 1936—1938 годах он входил во все судебные составы на знаменитых Московских показательных процессах.

Председательствовал на выездных коллегиях Верховного Суда в Ленинграде, приговоривших поэта Бориса Корнилова и астрофизика Матвея Бронштейна к расстрелам.

29—30 сентября 1950 года генерал-лейтенант юстиции Матулевич — председатель на происходившем в ленинградском Доме офицеров процессе по так называемому «Ленинградскому делу».

В октябре 1950 года председательствовал на проходившем в Москве процессу по «Делу ЗИС», на котором группа инженеров ЗИСа была приговорена к смертной казни по необоснованным обвинениям.

В августе 1955 года исключён из КПСС и лишён воинского звания «генерал-лейтенант юстиции» за нарушения законности. С января 1956 года старший консультант судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР.

Умер в 1961 году.

Награды:два ордена Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды.

"Я никак не могу настроить себя на волну кромешной государственной лжи. Я близок к умопомешательству от газетной вони и почти плачу, случайно услышав радио или наткнувшись на гадкую рожу телеобозревателя.

Какая тоска, какая скука! И как все охотно стремятся к прежнему отупению, низости, немоте. Лишь очень немногие были душевно готовы к достойной жизни. Люди пугались даже призрака свободы, её слабой тени. Сейчас им возвращена привычная милая ложь, вновь снят запрет с подлости, предательства; опять — никаких нравственных запретов, никакой ответственности — детский цинизм. "

"Спасаясь от нацистов, молодой венский кардиолог нашел убежище в Москве. Зигфрид и Эстер никогда не были коммунистами, но восторгались «гуманизмом» Сталина, который так великодушно дает убежище гонимым евреям. Зигфрида взяли на работу в большую московскую больницу, приставили переводчика — молодого студента, говорившего по-немецки.Показать полностью. Зигфрид стоически переносил поразительную нехватку всего, которая обнаруживалась на каждом шагу как в больнице, так и в повседневной жизни. Но больше всего его угнетала царящая повсюду тяжелая атмосфера. Эстер и он стали испытывать такое чувство, будто их душат невидимые щупальца.

Вдобавок им случалось сталкиваться с более или менее неприкрытым антисемитизмом. Тогда Эстер вспомнила, что у нее есть дядюшка — адвокат в Нью-Йорке. Почему бы им не эмигрировать в США? Дядя Исаак им заведомо поможет. Америка станет родиной ребенка, которого Эстер вынашивает!

К их великому удивлению, обращения в соответствующие советские административные органы натолкнулись на трудности. Прежде чем подать заявление на выезд, Зигфрид и Эстер должны были принести десятки справок от бесчисленных инстанций, о существовании которых они даже не подозревали. Некоторые их советские друзья, предварительно проверив, нет ли поблизости бдительного уха, советовали им бросить эти хлопоты. «Но почему?» — удивлялись эти наивные люди, за плечами которых все-таки был опыт бегства от Гитлера. «Чтобы не было хуже…» — загадочным шепотом произнес друг, который кое-что об этом знал.

И вот в конце концов, после долгих усилий и самоличного заступничества замнаркома здравоохранения (ему еще, может быть, пришлось об этом пожалеть), Зигфрид, Эстер и успевшая за это время появиться на свет Ребекка сидят в купе первого класса международного поезда Москва—Рига (на дворе 1937 год, прибалтийские республики еще независимы).

В Риге семье предстоит сесть на пароход, который идет в Нью-Йорк. Места им уже забронированы. Они возбуждены, счастливы, и только одно их удивляет: никто из московских друзей не пришел на вокзал проводить их. Поезд трогается. Завтра они пересекут границу, покинут Советский Союз. Окажутся в Латвии, потом на пароходе… Как медленно идет поезд! Граница еще далеко, а он уже замедлил ход. Советские пограничники вскакивают на ходу. Их очень много, этих людей в ярко-зеленых фуражках.

Без единого слова они проходят по коридору и изучающе заглядывают в каждое купе, будто ощупывают взглядом. Если занавески затянуты, они входят и открывают их. И все молча. Только после этой предварительной инспекции начинается собственно пограничный контроль: всех пассажиров просят оставаться в своих купе. Офицер спрашивает у каждого паспорт. Открывает, смотрит на фотографию, потом с серьезнейшим видом долго глядит в лицо владельца паспорта, снова разглядывает фотографию. Когда он удовлетворен экзаменом, закрывает паспорт и отдает своему коллеге. Тот невозмутимо прибавляет его к пачке паспортов, которые уже держит в левой руке. Потом идет тщательная проверка багажа. Прежде чем заняться сумками и чемоданами, таможенники наклоняются и заглядывают под постели, поднимают подушки…

Наконец-то граница. Поезд останавливается между двумя рядами вооруженной охраны. Станция совсем маленькая. Пограничники уходят и возвращаются, все еще с паспортами в руках. Двое-трое лиц в штатском стоят, прислонившись к стенке, глядя в пространство. Вдоль поезда проходит, весь в саже, железнодорожник, стуча по осям длинным молотком. Пограничник сопровождает одного пассажира к почтовому ящику, чтобы тот бросил туда конверт. Пассажир объясняет по-немецки, что он не видел ничего плохого в том, чтобы передать кому-то в Риге письмо московского друга: он же едет в Ригу…

— Почтой надежнее, — заверяет пограничник.

Конверт скользнул в почтовый ящик такой «надежной» советской почты. Пассажира отводят в вагон. Уф! Время тянется и тянется. Являются два офицера. Последний взгляд на фотографию, и паспорта уже в руках у Зигфрида. Какое облегчение! Он заботливо прячет паспорта в нагрудный карман куртки вместе с билетами Москва—Рига и Рига—Нью-Йорк. Когда же наконец поезд тронется?

Один офицер вернулся. Вошел в вагон. Мертвая тишина — слышен стук его сапог по коридору. Остановился перед их купе.

— На минуточку! — говорит он Зигфриду непринужденно. — Следуйте за мной! Не беспокойтесь, — добавляет он с добродушной улыбкой. — Простая формальность. Поезд без вас не уйдет!

Когда я встретил Зигфрида в 1938 году в Бутырской тюрьме, он сидел там уже восемь месяцев. Никаких известий об Эстер и дочке. НКВД обвиняло его в шпионаже в пользу нацистской Германии. Через некоторое время меня перевели оттуда, и я больше никогда не встречал Зигфрида. Но десять лет спустя в огромной Красноярской пересыльной тюрьме я встретил некоего Володю. И вот что он мне рассказал.

После армии, чтобы не возвращаться в колхоз, где его ждал изнурительный труд и не было никаких перспектив, Володя завербовался лагерным охранником в Норильск. Там он познакомился с Марусей, медсестрой в лагерной больнице. Один зэк, работавший там санитаром, рассказал Марусе свою печальную историю: вот уже десять лет, как у него нет никаких известий о жене и дочери. Он умолял Марусю послать письмо его семье в Нью-Йорк, потому что сам не имел права. Маруся сначала отказалась. Чтобы получить место медсестры, она обязалась не поддерживать никаких неразрешенных контактов с заключенными под страхом уголовного преследования. Но у нее было доброе сердце, да к тому же она ждала ребенка. Разумеется, она не послала письмо в Нью-Йорк из Норильска. Это привлекло бы внимание местных органов. Она послала его в Москву своей подруге детства Тане: письмо в Америку из Москвы не так привлечет внимание. Таня не могла отказать подруге — они росли вместе: когда Танина мать была арестована, Марусины родители взяли Таню к себе.

Откуда органы прослышали про письмо? Как бы то ни было, а Таню вызвали и разъяснили серьезность ее деяния. Деяния? Какого? Недонесения на Марусю… Но все будет забыто, если Таня согласится соблазнить одного иностранного дипломата. И если еще согласится, чтобы ее тайно сфотографировали с ним в компрометирующих позах. Таня возмутилась, но почувствовала опасность.

— Товарищ, — сказала она, чтобы выиграть время, — когда меня брали работать гидом с иностранцами, я подписала обязательство никогда не выходить в моих с ними отношениях за строго очерченные рамки под страхом уголовного…

— Не беспокойтесь. Рамки фиксируем мы.

Товарищ торжественно обещал Тане, что если она пойдет на сотрудничество, то никаких неприятностей на работе у нее не будет. И у Маруси тоже. И верно, Тане ничего не было. Она выдержала первое испытание, и органы держали ее в резерве для других «патриотических подвигов». А Марусю, которая не была им нужна, приговорили к десяти годам за «измену родине». Володя, ее муж, получил всего пять — за «утерю бдительности и недонесение о совершении преступления против государственной безопасности».

Несчастный санитар был не кто иной, как Зигфрид, венский кардиолог. Он сумел бежать от нацистов. Но не от советских органов.